ММКФ 2016 | большой разговор

Команда «ДОКера» за время летних каникул успела соскучиться по жарким обсуждениям неигрового кино, поэтому сразу после просмотра всех документальных программ Московского Международного Кинофестиваля решила собраться, чтобы обменяться мнениями об увиденных фильмах, поспорить, обсудить документального зрителя образца 2016 года, ну, и просто сверить координаты. Дело было вечером 30-го июня в тот самый момент, когда в кинотеатре «Россия» проходила церемония закрытия 38-го ММКФ.

Ирина Шаталова: Начиная с 2010 года мы активно делали обзоры документальных программ Московского Кинофестиваля, но отчего-то в этот раз совершенно не хочется сочинять тексты. То ли формат рецензий банально приелся, то ли хочется более живого и спонтанного обмена мыслями. Тем более, что за эти годы многое изменилось. И в документальном кино на ММКФ, и в нас самих. Проведя уже 10 сезонов кинопоказов проекта «ДОКер» и два одноименных международных кинофестиваля, возникает потребность анализировать параллельные документальные процессы всё динамичнее и динамичнее, конкретизировать вопросы, не тратить время на размытые формулировки, не останавливаться, не тормозить. И обсуждать только те фильмы, которые нас действительно задели, те явления, которые нас по-настоящему волнуют. Каждого из нас. Согласитесь?


Настя Тарасова: Абсолютно. Долой рецензии, простой разговор еще лучше.

«Этот фильм — простейшее до гениальности современное отображение нашей жизни. В нём есть совершенно застывшее прошлое, в котором мы все живём. И есть то, что вокруг нас происходит в реальности, в настоящем. То, о чем мы не знаем, потому что мы либо остаёмся детьми, либо не хотим знать, либо мы — идиоты»


Ирина Шаталова: Тогда с места в карьер. Как вам, например, самый громкий документальный фильм программы этого года «Море в огне»? Часто бывает, что какая-то картина выигрывает престижный приз, её все ждут в России, потом она, наконец-то, приезжает на премьеру и после просмотра её все начинают активно ругать. «Море в огне» — яркий пример такого случая. Гран-при Берлинале, премьера на ММКФ и в итоге огромное количество негативных отзывов в блогах и статьях отечественных критиков. Ничего хорошего я про этот фильм не прочитала нигде. С чем это может быть связано?


Настя Тарасова: Мне кажется, наши критики вообще в документалистике плохо разбираются. И для них, может быть, просто странно, что не выиграло то, в чем они разбираются, потому что им было бы гораздо легче. Этот фильм — абсолютно простейшее до гениальности современное отображение нашей жизни. В нем есть совершенно застывшее прошлое, в котором мы все живём. И есть то, что вокруг нас происходит в реальности, в настоящем. То, о чем мы не знаем, потому что мы либо остаёмся детьми, либо не хотим знать, либо мы — идиоты.

В данном случае автор говорит, что всегда изначально мы будем детьми, у нас всегда будут свои проблемы и свой мир. И «свой мир» здесь показан на примере ребенка, который просто живет, который ни в чем не виноват ещё пока, а то, что творится вокруг — это ужас, по сути, которого он не видит. Ужас выражен через беженцев, через страх и боль миграции. Но беженцы здесь тоже как олицетворение. Я не понимаю критиков, которые требуют показать всё более социально. Мол, что же у них за проблемы, почему же они сюда едут и что с ними дальше происходит. Это не нужно. Достаточно образа ребенка и образа ужаса, который вокруг него творится и о котором он пока что даже не догадывается. И если это не закончится, то этот ребенок скоро вырастет и вопрос в том, до какого мира он дорастет, с какой реальностью столкнётся. И не зря ребенок пока что видит только одним глазом, но он тренирует второй. И вот когда он вырастет и прозреет на второй глаз, он весь этот ужас и увидит, если тот не закончится. Это образно говоря. А конкретно, он непременно станет рыбаком, выйдет на свою первую рыбалку в море и поймает труп человека, беженца. Страшно? Как-то да. Интересно, от чего его тогда будет тошнить, от качки или от жизни.

Сергей Качкин: Вообще наезды на недостаток социальности у Джанфранко Рози — показатель полного изначального непонимания критиками этого фильма.


Настя Тарасова: Да, это то же самое, что Дарденнов называть соцреализмом. Они настолько уже растворили этот соцреализм, что от него вообще ничего не осталось. Они доказывают, что невероятно тонкое полотно можно создать просто из того, что человек живет, дышит, ходит. Какой еще соцреализм? Как можно нашу жизнь впихивать в эти устаревшие рамки?


Ирина Шаталова: Нападки на «Море в огне» связаны еще и с тем, что по мнению критиков, режиссер пошел самым примитивным путем, взяв в главные герои ребенка, и плюс ко всему там всё якобы постановочно.


Сергей Качкин: Всё в кино, так или иначе, смоделировано. Ты знаешь, что то или иное событие повторяемое, ты это, как автор, анализируешь, затем простраиваешь, просчитываешь и так далее.


Настя Тарасова: Неважно. Там каждый эпизод — он ЗАЧЕМ-ТО. И даже если он сконструирован, если режиссер о чем-то кого-то просит, он знает, что он этим хочет выразить. Он это делает не для того, чтобы удивить нас или показать: о, смотрите какой я тут кадр придумал, как круто что-то снял! А для того, чтобы мысль свою донести. И эти мысли объемны. Было бы плоско просто взять беженца и проследить за ним, пошагово рассказать, с какими трудностями он сталкивается и как их решает. Таких фильмов и так слишком много. Вспомните, сколько их поступило на отбор на «ДОКер» в этом году и мы их не взяли. Но здесь две линии образные абсолютно, которые друг в друга вплетаются. И одна из них — это ребенок, совершенно застывший, еще той сицилийской Италии древней. Предки его были рыбаками, и папа рыбак, и он сам рыбаком станет. Бабушка его рассказывает, что море в огне было, потому что большая война шла и корабли горели. Что меняется? Здесь не взята бабушка, которая на своём веку уже повидала «море в огне» и которая могла бы весь фильм нам в сравнении рассказывать о том море, да об этом. Здесь взят мальчик, который пока ещё ничего не видел в жизни, и занимается тем, что тренирует свой ленивый глаз стрельбой из рогатки.

Алёна Чепорова: Да, «Море в огне» — прекрасный фильм, до сих пор к нему возвращаюсь мысленно. Как женщина заправляет постель, вы помните? Это же говорит, во-первых, о том, что у нее дом есть. Во-вторых, что она может позволить себе так убирать его. Всё устоявшееся. Вообще вся жизнь устоявшаяся. На контрасте с людьми, которые зависли в море и с которыми не известно, что будет, она просто заправляет кровать так, чтобы не было ни одной складочки. И потом детство. Оно такое беззаботное. Мальчик делает что хочет, в принципе. Это свобода. Он предоставлен сам себе. Это радио по заказу. Они звонят и заказывают песни для своих родственников, потому что знают — все слушают одно и то же радио. Всё такое размеренное. Один день повторяет другой. И только врач контактирует с беженцами. Остальные все сами по себе, живут своей жизнью. Режиссер намеренно не копается в их отношении к беженцам. Связь между двумя мирами только через новости по радио и через врача.


Сергей Качкин: Точно, вспомните монолог доктора. Очень сильный монолог, когда он еле сдерживал слезы и рассказывал о том, что самое страшное для него — ходить опознавать трупы. И потом этот трюм в конце с телами погибших. Это же безумные вещи, которые происходят в нашем мире прямо сейчас.


Настя Тарасова: А этот сильнейший речитатив, больше походящий на рэп, который читал чернокожий парень. Видимо, от стресса.


Сергей Качкин: Да, может, у него погиб кто-то, а он спасся, и в шоке находился прямо в кадре. Там очень много смыслов. Я не понимаю людей, которые этого не считывают. Наверное, потому что у них слишком хорошая жизнь.

«Какой документалист припрется на документальный фильм с попкорном? Он никогда себе такого не позволит. Но в зале были простые зрители. Да, они всю дорогу ели попкорн, смеялись, но кино им было действительно интересно!»

Ирина Шаталова: А как вам документальный конкурс в этом году?


Мария Козлова: Мне кажется, конкурс составлен с расчетом на широкую неискушенную аудиторию. Если раньше он был ориентирован на профессионалов документального кино и больше отражал искусство, то в этом году он был направлен на поднятие самого простого зрителя. У меня такое ощущение сложилось, потому что фильмы были образовательные в каком-то смысле, поучительные, но я не могу их назвать художественными с точки зрения нового языка или с точки зрения какого-то интересного взгляда на документалистику. Я не беру программу «Свободная мысль», я имею в виду конкурс.


Ирина Шаталова: Вообще говоря, кураторы этих программ изначально подчеркивали, что они представляют зрительское кино и всегда были нацелены на массовое внимание аудитории.


Мария Козлова: Ну, да, возьмем два последних фильма документального конкурса — и «Винер» и «Магнус» полностью соответствовали зрительским интересам. Легкие, они были созвучны аудитории, которая привыкла к очень динамичному монтажу, а не к каким-то размышлениям и длиннотам. Передо мной сидели люди, которые пришли в зал с попкорном. Какой документалист припрется на документальный фильм с попкорном? Он никогда себе такого не позволит. Но в зале были простые зрители. Да, они всю дорогу ели попкорн, смеялись, но кино им было действительно интересно! Они остались в восторге от фильма «Магнус». Он их захватил, я слышала их обсуждение перед началом Q&A и один другому говорил, что не ожидал, что документальное кино может быть таким захватывающим. А для профессионального документалиста этот фильм может показаться совершенно иным. Как выразилась одна наша подруга, она бежала с этого «слайд-шоу», просто уносила ноги.


Ирина Шаталова: А тебе самой как этот фильм?


Мария Козлова: Ну, я не посчитала, что это какое-то слайд-шоу, потому что форма занятная и мне интересно смотреть про шахматиста, есть эмоциональная подоплека, начинаешь сопереживать герою. Хотя шахматы — интровертный вид спорта, но в фильме он обретает экстраверсивные элементы, когда подключаешься эмоционально, начинаешь ощущать накал борьбы и прочее. Я, например, не знала ничего про шахматного чемпиона Карлсена Магнуса и с точки зрения познавательной мне было интересно.


«Винер», вообще, меня очень порадовал, я ржала всю дорогу. Другая наша знакомая написала, что она плакала на этом фильме. Не представляю, где там плакать, зато я поняла, насколько абсурден взгляд американцев на личную жизнь политиков. Они же этого бедного несчастного героя лишили политической карьеры за интимную переписку в Интернете. Словом, высокоморальное американское общество опозорило человека, распиарило его не с лучшей стороны, потому что не могло понести фотографии его нижнего белья в твиттере, с которой всё и началось. При том, что он отвоевывал солдатам какие-то квоты, пробивал неплохие законы, я даже посмотрела потом про него информацию в «Википедии», он реально всегда пытался защищать социальный пакет среднего класса, много чего добился, а его за фото в твиттере с политической арены убрали. Самое интересное, другом семьи Винера и его супруги является Билл Клинтон, который тоже в свое время участвовал в секс-скандале, после чего был поднят на смех. Короче говоря, для меня это абсолютно юмористическое кино. Я понимаю трагедию героя, но со стороны это комедия. Рядом сидел мой друг оператор, который сказал в конце: «А мы бы за этого Винера голосовали, мы бы его поддержали». Вот в этом разница психологий нашей и американской. Для меня это был по крайней мере глоток свежего воздуха.


Чего не скажешь, например, о сербском фильме «Вы уйдете, я останусь!». Он, безусловно, очень драматичный по теме. Но это документ. Это не является, на мой взгляд, кинематографом как таковым. То есть, если мы рассматриваем документальное кино как документ, — то да.


Сергей Качкин: Во-первых, только в этом году я понял, что есть конкурс документального кино, я раньше для себя это не отмечал.


Ирина Шаталова: Как это? Он уже шестой год идет!


Сергей Качкин: Вот так. Я знал только про «Свободную мысль» и всегда её смотрел. И только в этом году понял, что есть конкурс. Видимо, из-за «Moscow Business Square», на которой я всегда работал во время ММКФ и постоянно был в зашоре, а в этот раз её не было.


Второе. Я всегда очень внимательно читаю описания. И на многие фильмы вообще бы не пошел, если бы не ты, Ира.


Ирина Шаталова: Да, я хожу на всё и никогда не читаю аннотации.


Сергей Качкин: Ну вот, а я читаю всегда, потому что бываю дико зол во время просмотра на режиссеров, часто кино совершенно не совпадает с моей внутренней позицией, с ритмом, а уходить с сеанса я не хочу, потому что понимаю, что автор старался. Я всегда ставлю себя на его место. Так вот, на мой взгляд, конкурс вообще никакой. «Магнус», «Вы уйдете, я останусь!», «Двадцать две» — всё это неплохой средний уровень. «Госпожа Б.» — чуть получше. Но не впечатляет, не ошарашивает.


Ирина Шаталова: Я конкурс тоже не поняла в этом году. Для меня загадка, почему он был таким, как туда попал целый ряд фильмов. Но если брать в целом документальные программы ММКФ, то, на мой взгляд, в последнее время они стали всё более и более благодатным полем для отечественных прокатчиков. То есть, они стали играть роль мощного тестера, целью которого является не условное исследование киноязыка или открытие новых имен, которые в данном случае уже открыты по факту, а проверка потенциально популярного документального кино на зрительскую любовь. Подробный подсчет голосов, происходящий из года в год, очень показателен для дистрибьюторов. Это реально крутая вещь, которой могут пользоваться прокатчики, размышляющие во время фестиваля, брать или не брать фильм в работу. Кстати, я вижу, что начали писать о результатах зрительского голосования.


Мария Козлова: О, да? А кто победил?


Ирина Шаталова: «24 снега»


(Пауза)


Сергей Качкин: ...лично я расстроился, потому что это дискредитация.


Ирина Шаталова: Нет, ну, а что удивительного? У Михаила Барынина, режиссера этого фильма, есть прекрасный, действительно, очень вдохновляющий инстаграм, на который подписано более 90 тысяч человек. Словом, и у автора, и у фильма отличные социальные интернет-ресурсы, чему, вообще говоря, стоит многим поучиться, особенно независимым продюсерам. И на этих ресурсах заранее давались объявления для подписчиков о раздаче пригласительных, анонсировалась премьера. То есть, по сути, на показ собрался своеобразный пул фанатов. Не говоря уже о том, что автор — москвич и на московскую премьеру, конечно же, обязаны были прийти поддержать фильм родственники, друзья, одноклассники, люди, которые интересуются Якутией, и так далее. Вспомните, как зал долго аплодировал и скандировал «Молодцы!» после показа. Поэтому это вполне логичный расклад голосов.


Настя Тарасова: Ну, это игра на своем поле. Она случается.

Алёна Чепорова: В этом фильме были действительно красивые кадры. Ясно, что половина зала состояла из тех, кто пришел поддержать автора. Но стоит ему отдать должное, если говорить о «красивости». И это люди любят. Мне кажется, у этой работы вполне может быть маленький прокат, если дать рекламу грамотную. Тем более, сейчас модно кино о России, о дальних её уголках различных. И «24 снега» будет многим нравиться, потому что это экзотика. Люди любят экзотику. Почему существует «National Geographic», — канал целый? Потому что там показывают экзотику, места, где ты никогда не будешь сам. И фильм вполне справляется с такой функцией. Причем, он очень милый, там и скачки, и народный праздник, и быт, и ненавязчиво всё. Такой познавательный красивый фильм.


Мария Козлова: На мой взгляд, амплитуда документальных программ не велика. Они четко структурированы. В этом году явно прослеживается тенденция, что документальный конкурс посвящен зрительскому кинематографу, который открывает какие-то интересные страницы различных мировых событий. Они расширяют кругозор, менталитет и иже с ними, но если говорить об искусстве документального кино и его многожанровости, то это больше проявлено, конечно, в «Свободной мысли», где было очень много хороших, качественных и интересных фильмов. И они были разные. Фильм «Бегемот» — это медитация, «Семейное дело» — слиток всего, и мне очень жаль, что его недооценили зрители, для меня это лучший фильм всей программы. «Братья» — великолепнейшая картина. Лента про журналиста Джеймса Фоли замечательно решена монтажно. Майкл Мур — вообще, уржаться, это скоморошество, площадность, форма, которую он проявляет — всё прекрасно. Просто, если бы все эти фильмы из «Свободной мысли» участвовали в конкурсе, тогда это была бы битва, да!


Настя Тарасова: Да, вот это был бы азарт следить за тем, как это всё оценивается!


Ирина Шаталова: Ну, это было бы не корректно.


Мария Козлова: Почему?


Ирина Шаталова: Потому что все фильмы и так уже заслуженные, зачем им соревнования? К тому же, у ММКФ, как у фестиваля класса «А», наверняка есть особые правила премьерности для любых конкурсных программ.


Мария Козлова: Ну, и зря. Если фильм имеет какой-то приз, это совершенно не значит, что он победит на фестивале ММКФ, — это значит, что к нему какие-то другие будут требования предъявляться, это было бы захватывающе.

«Теперь, когда зритель знает, что такое документальное кино и каким оно бывает, наступает следующий этап, когда нужно, чтобы он приходил именно на твое кино и выбирал именно тебя»

Ирина Шаталова: Мне кажется, важнее, что внеконкурсные документальные программы ММКФ несут мощную образовательную функцию внутри индустрии: как профессиональное сообщество документалистов, так и постоянные поклонники неигрового кино нуждаются в доступном способе увидеть, какие фильмы стали фаворитами в США на «Санденсе», какие стали фаворитами во Франции на «Сезаре», какие в Китае или Японии и так далее. Это действительно очень важно и «Свободная мысль» открывает эту возможность.


С другой стороны, лично для меня чаще оказывается интереснее и показательнее сам конкурсный отбор фестивалей-мейджеров, а не их победители, потому что работа жюри не всегда является показателем фестивального уровня, это чаще очень субъективно. Хочется большего, — понимать, что отбирает тот или иной фестиваль из года в год, из десятилетия в десятилетие. Поэтому мне всегда важно знать, какие картины были, например, в программе «Vision du Reel», а какие — в программе Лейпцига. И какие из них наиболее созвучны с нами и почему. Именно эти процессы на данном этапе развития «ДОКера» интересно анализировать и сопоставлять. «Свободная мысль» здесь — некая система координат, «движение по приборам» фестивальных тенденций. Это основа, без которой в России и профессиональному сообществу, и целевой аудитории дока сложно было бы найти свои собственные координаты.


Настя Тарасова: Я полностью согласна. Это миссия, которую они взяли и отлично выполняют — популяризировать документальное кино и задавать планку для профессионалов. Другое дело, что раньше и конкурс дотягивал до этой планки, я практически не могла различить его и «Свободную мысль». На этот раз он был разнообразный, но на одном уровне. И этот уровень ощутимо ниже «Свободной мысли». Это не значит, что это кого-то отпугнёт, — всегда найдутся зрители, которые до сих пор еще не знают о существовании серьезной документалистики, они придут, посмотрят и скажут: «О, такое оно, оказывается, — документальное кино!» Но при этом, заметьте, насколько сократился зрительский поток. Намного больше было раньше людей на показах: из пятого зала «Свободная мысль» перешла во второй, потому что в пятый не вмещались все желающие, а потом и во втором зале уже не было свободных мест.


Мария Козлова: Да, в прошлом году ажиотаж был больше.


Ирина Шаталова: В этом году был аншлаг на Майкле Муре, на «24 снега» и, естественно, на «Море в огне».

Настя Тарасова: Да, но на всех других сеансах аншлага не было, хотя раньше было не важно, что написано в аннотации, люди просто шли на док.


Ирина Шаталова: С чем это связано, на твой взгляд?


Настя Тарасова: Мне кажется, это связано с тем, что в Москве очень много начали показывать документального кино.


Ирина Шаталова: Так должен же тогда возникнуть эффект снежного кома, который собирает всё больше и больше аудитории для всех!


Настя Тарасова: Нет. Есть определенный зритель, который уже в течение всего года насыщается кинодокументалистикой.


Ирина Шаталова: Ты так думаешь? Как-то неожиданно.


Настя Тарасова: Да, дело в том, что если раньше существовала только «Свободная мысль» и только там можно было увидеть качественное мировое документальное кино, то сейчас в Москве есть новые возможности и ты начинаешь разбираться, начинаешь читать аннотацию. Я, допустим, на многие фильмы документального конкурса вообще не горела желанием идти, потому что мне по аннотации и трейлеру уже было не интересно. Я как профессионал могу примерно предположить, как это будет. Но опытный зритель-то тоже начал разбираться, потому что он уже знает, что такое док. Я имею в виду определенного зрителя, исключая тех, кто приходит, как я говорю, и удивляется каждый раз, — они всегда будут и слава Богу. Я разделяю слова Стаса Тыркина, когда он собирает «Гоголь-центр» на кино и говорит, что эти 500-600 зрителей — это всё. Больше в этом городе нет тех, кто придет на какое-то сугубо артхаусное событие. И вот 500-600 человек, — примерно, конечно, мы же говорим абстрактно, это просто какой-то условный процент, — и составляют нашего основного зрителя. За то время, как возник проект «ДОКер», ЦДК появилось, документальный прокат, программа «Смотрим-обсуждаем» на телевидении, просуществовавшая довольно приличное время, да, и вообще уже везде документалистику, так или иначе, начали крутить, этот зрительский процент, что самое прекрасное, на мой взгляд, он начал разбираться в документальном кино.


Ирина Шаталова: Слушай, это интересный взгляд, я в таком русле вообще не мыслила. Мне казалось, что некая синусоида в количестве зрителей — это неизбежные колебания, которые зависят, скорее, от кризиса и невозможности позволить себе часто ходить на редкий док, чем от разборчивости, приходящей с опытом.


Алёна Чепорова: Да, людей было меньше визуально в этот раз, никто не толпился перед залом. Я согласна с тем, что переизбыток сейчас событий в Москве. Внимание рассеивается. Невозможно на всё ходить. Денег не хватит, во-первых. Во-вторых, времени.


Ирина Шаталова: Но в Москве 12 миллионов жителей! А в залах — всего по несколько сот мест.


Алёна Чепорова: Вот у меня радио включено постоянно, как у той женщины итальянской из «Море в огне», и вы не представляете, сколько всего происходит. Сейчас, считайте: английский портрет из Национальной галереи привезли в Третьяковку, то есть собрали лучшие портреты. Я даже не знала про это. Я бы с удовольствием пошла, — на портреты интересно смотреть. За день до ММКФ закончился фестиваль Шведских фильмов. Потрясающе интересно, я отметила себе две картины. Не пошла. Некогда. До этого были то ли норвежские, то ли еще какие-то фильмы. Вы понимаете, одно заканчивается, другое начинается. Кому ходить? У студентов в это время сессия. Кто эта аудитория? Видимо, возрастная прослойка от 21-го до 35-ти лет. Люди, которые могут свободно распоряжаться своим временем, фрилансеры, которые могут себе позволить ходить на мероприятия в течение недели. У меня вообще таких нет среди знакомых. Редко кого могу позвать. Времени нет и слишком много информации.


Мария Козлова: Я согласна, появилась конкуренция. Информация — вот, что может двигать документальное кино и притягивать зрителя. Информация о мероприятиях. Если она присутствует везде — на телевидении, радио, в интернете, в соцсетях, на наружных баннерах, если есть реклама, анонсирующая, что такого-то числа можно прийти и посмотреть то-то и то-то, конкурсные показы, победителей других фестивалей, такие-то темы и так далее, тогда зритель начинает приходить. Зрителей нужно поймать на этот самый манок.


Ирина Шаталова: Но как раз у «Свободной мысли» есть информация.


Мария Козлова: И какая?


Ирина Шаталова: Да, начиная с этого каталога — отдельный от всего фестиваля буклет, представляющий только документальные программы. Это раз. Два — у них переведен на русский язык каждый трейлер, идет реклама в фейсбуке.


Мария Козлова: Я говорю про рекламу, которая есть во всех возможных доступных местах, ведь когда у тебя конкурентное общество, то информации о тебе должно быть как можно больше. Ведь фильм — это продукт, его надо подавать, искать новые пути, чтобы привлекать зрителя в кинозалы, зрителя эрудированного, воспитанного, как Настя говорит, разбирающегося в документальном кино, у кого есть определенный выбор, кто уже внимательно читает аннотацию, следит за новыми фильмами, которые выходят. И это относится ко всем участникам процесса, не только к ММКФ, конечно. Условия меняются, поэтому необходимо чувствовать и менять политику привлечения аудитории. Если раньше Московский кинофестиваль был вне конкуренции и все понимали, что попасть на него — великое счастье, то сейчас можно еще где-то посмотреть и документальное кино, и редкий какой-то игровой артхаус и так далее. Словом, простым зрителям не хватает информации, манков. Если бы была доступная информация о российских документальных программах в Доме кино, то зрители бы пошли. Тем более бесплатно! Вспомните, когда у «ДОКера» были бесплатные показы и реклама об этом по радио, пошли бабулечки, дедулечки, студенты, которые из-за стесненности в средствах не могли купить билет, и залы фестиваля были переполнены. А пошли они, потому что была информация. Теперь, когда зритель знает, что такое документальное кино и каким оно бывает, наступает следующий этап, когда нужно, чтобы он приходил именно на твое кино и выбирал именно тебя.

«Кстати, кто-то говорил, что там нет финала, а на мой взгляд, там прекрасный финал: тётка на мотоцикле по тоннелю едет и еще не знает, что она выберет для себя. Свобода! Северная кореянка — и у нее свобода впереди, хочет туда, хочет сюда. Кто бы мог подумать?!»

Алёна Чепорова: А мне интересно, когда будут объявлены результаты?


Ирина Шаталова: Сейчас уже должны быть объявлены, давайте посмотрим.


Настя Тарасова: «Госпожа Б.» выиграла.


Ирина Шаталова: О, Настя, твоя тройка фаворитов! Вообще, хороший выбор. Хоть я в этот раз впервые ни за кого не болела, но это, наверное, оптимальное решение.


Настя Тарасова: Жаль, что изобразительно фильм средний, но таковы обстоятельства съемок. Мне кажется, какие-то кадры режиссер нарочно делал небрежными под трясущийся субъектив, чтобы утрировать опасность в кадре, которая, безусловно, была и в реальности, но, помимо прочего, автор понимал, что ему необходимо соблюдать общую стилистику. Предполагаю, он начинал съемки как раз с побега, и потом уже осознанно работал в этой же манере. Хотя тяжеловато смотреть, но здесь это оправдано. Главное, сама героиня очень хорошая. Точно показаны оба её мужа, вкрадчивые наблюдения за ними. Некоторые кадры поражают, кто-то бы не обратил внимание на эти моменты, но режиссер их упорно снимает: помните, когда сидит герой, что-то в полу ковыряет, какую-то бумажку подобрал, — именно это дает понимание его полной отрешенности — он живет в Южной Корее, его сыновья рядом, больше ему ничего не нужно. А сама Госпожа Б. делает всё для всех, пытается жить для двух семей. Я бы никогда не подумала, что Северная кореянка может так всё на себе тянуть.


Сергей Качкин: Да, и ведь эта женщина себя корит, она говорит, что у нее в душе пустота. Это дорогого стоит, когда герой приходит к такому душевному состоянию и зритель это может наблюдать. Но она, тем не менее, идет дальше. Она более-менее достигла экономических благ для себя, но потом она понимает, что её это не удовлетворяет, и продолжает искать глубже. И это показывает настоящего человека.


Настя Тарасова: Кстати, кто-то говорил, что там нет финала, а на мой взгляд, там прекрасный финал: тётка на мотоцикле по тоннелю едет и еще не знает, что она выберет для себя. Свобода! Северная кореянка — и у нее свобода впереди, хочет туда, хочет сюда. Кто бы мог подумать?! Финал очень кинематографичный.


Ирина Шаталова: В общем, вы довольны выбором жюри?


Сергей Качкин: Ну, по-моему, из конкурса это самый хороший фильм.


Настя Тарасова: Из конкурса да, самый прекрасный фильм. Правда.

«Уже невозможно подчас выносить эту игру бездарных актеров в десятках глупых нелогичных и безжизненных постановочных фильмах, которые лезут отовсюду. Эволюция киноиндустрии парадоксальным образом довела их, бедных, до деградации. И поэтому важно, чтобы док отвоевывал себе территорию»

Ирина Шаталова: А какие еще фильмы из «Свободной мысли» вам особенно понравились?


Алёна Чепорова: Польские «Братья» — прекрасное кино, поэтическое, трогательное. И режиссера как будто бы нет, как так? «Fly on the wall», что называется, будто мы просто там находимся и наблюдаем за ними. Этот фильм такой нейтральный, с одной стороны. А с другой, очень побуждающий к действиям, даже просто к мыслям про здоровье. Первый брат всё время провоцирует на действие. «Делай гимнастику, делай, делай, живи. Хочешь жить и будешь жить». А второй, словно, не захотел жить. Интересны их отношения, интересно творчество, ведь старик пишет великолепные картины, его гордость, его страсть, которую он не утратил к своему ремеслу. То, что он это делает с такой любовью. То как он говорит о мире. И сам автор тоже, очевидно, художник. Он и его герои творят вместе, параллельно. В фильме есть волшебство и артистизм. «Братья» для меня на вершине.

Мария Козлова: Да, в этом фильме очень тонко выстроен ассоциативный ряд. Прекрасная драматургическая арка: мы входим в чудесное желтое поле в начале и мы выходим в это же самое поле желтых цветов в конце. Фактически, это другая вселенная, в которой существуют два старика. Меня поразило, как они ухаживают друг за другом, что между ними такая любовь. И что на пороге смерти потеря дома и всех картин, которые один из братьев написал за свою жизнь, переживаема им. И он начинает рисовать вновь. Даже потеряв всё, даже в преклонном возрасте ты не сдаешься, ты продолжаешь, ты всё равно развиваешься, поэтому ты доживаешь до девяноста и более лет. Я смотрю на людей, которые живут долго, — они оптимисты, они двигаются вопреки, они умеют преодолевать, они двигаются, двигаются, двигаются. Это как Черчиллевская формула: «Имеет значение лишь мужество продолжать борьбу». И вот они имеют это мужество продолжать борьбу.


Сергей Качкин: Согласен. Я очень люблю поэтические фильмы, когда автор умеет выражать мысли образно. Поэтому главное предпочтение я отдал как раз «Братьям». Я ждал этого фильма, если честно. К сожалению, не видел «Бегемота», — это, видимо, будет моим главным упущением, потому что я люблю также и медитативное кино, это моя отдельная болезнь.


Мария Козлова: О, да, реально вам скажу, что сидела на «Бегемоте» и записывала для себя какие-то поэтические ассоциации. Там есть вещи, с которыми, предположим, я не согласна, но реально вдохновляют кадры шахты, будто ты внутри какого-то мрачного адского чрева, внутри горы, внутри этого бегемота, в которого мы погружаемся; вагонетка, которая у меня ассоциируется с китайско-монгольским драконом; самосвалы, которые как цепи гигантской змеиной чешуи стоят один к другому; черный уголь, который сыпется с гор, перемешиваясь с золотым песком; зеленые заливные луга, которые уничтожаются и пожираются дымом; угольные лица рабочих и черная жижа из их легких; ожоги на руках и лицах металлургов; пустующие города — новостройки, где никто не живет, ради которых и совершается все это насилие над природой и людьми. И я понимаю, что к фильму можно по-разному относиться, но то, что он вызывает огромное количество ассоциаций — несомненно.


Или «Лимб» с точки зрения новых технологий — например, как сняты люди, сделана компьютерная проекция, когда они в 3D-формате крутятся, — мне это ужасно понравилось, это захватывающе. Если рассматривать новые формы развития научно-популярного кинематографа, это тоже крутой фильм.


Сергей Качкин: А еще всякий раз поражает, что человек не способен порой придумать то, что делает для нас жизнь. Взять фильм «Семейное дело» — ну, я просто не понимаю, как до такого можно додуматься, когда ты пишешь сценарий!


Алёна Чепорова: Да, «Семейное дело» очень хороший. Чистый психологизм. Здесь интересно наблюдать даже не за тем, как фильм сделан, а просто за главной героиней. Она отчуждена от своих чувств. Они где-то спрятаны отдельно от нее. И произошло это, скорее всего, давным-давно, когда она отдала своих детей. Человек, который не чувствуют боли других, не может чувствовать вины. И вот она не чувствует вины. У меня было просто потрясение, когда она встретилась со вторым своим сыном впервые за многие годы, как она переживала из-за состояния его квартиры, как они пошли в итоге в кафе и она всё время что-то говорила такое «meaningless», малозначащее, а он только кивал. Она ему чужой человек. Затем она поправила ему куртку и уехала. А потом они стали говорить о своих чувствах и начинали плакать, эти сыновья. Ужасно. Очень психологический фильм, я люблю такие. И хорошо, что режиссер их всех вывел на открытые разговоры, хорошо, что они смогли высказаться.


Сергей Качкин: Еще понравилась «Сонита». Я на нее шел с предубеждением, но оказалось, что это кино сделано очень профессионально, по всем кинематографическим законам. И мне очень понравилась героиня. Она многослойная, её интересно раскрывать. Я рад, что люди так делают кино. И я рад, что режиссер пошла на то, что вмешалась в сюжет своего фильма. Там было просто необходимо вмешаться. Она меня даже удивила, — не думал, что она настолько далеко пойдет. И это здорово. Драматургия в этом фильме развивается классически, а потом еще делает петлю Нестерова перед самым финалом.

И вот после таких фильмов я опять убедился, что меня меньше и меньше тянет смотреть игровое, чаще ловлю себя на мысли, что это всё не туда, актеры не всегда попадают. Не понимаю, то ли я уже настолько пропитан документальным кино, то ли все-таки действительно неигровое очень сильно отвоевывает пространство у игрового. Когда ты чувствуешь, что человек погибает, то он реально погибает. И это не актерская игра. И это сильнее воздействует на зрительскую психику. Никак на выходит из головы мой любимый фильм «ДОКера» — «Ореховое дерево»: мы можем, конечно, в игровом кино посмотреть историю о том, как человек теряет смысл жизни, но здесь мы видим, что человек по-настоящему потерял смысл жизни, прямо в кадре. Это сильнее задевает. Это не сравнимо. И я активно размышляю над этим в последнее время: это мне только кажется или действительно док теснит игровое? Как определить?


Настя Тарасова: Думаю, это всегда иллюзии. Потому что в каких-то случаях это два разных мира, а где-то это один мир. Иногда они не могут жить друг без друга, а иногда могут жить раздельно прекрасно. Бесконечное количество вариантов, калейдоскоп.


Мария Козлова: Согласна абсолютно, для меня все жанры и направления кинематографа, анимации, компьютерной графики, новых технологий, виртуальной реальности — это визуальное искусство. Оно включает в себя живопись и музыку. А синтез непосредственно кинематографа заключается в том, что только мы сами определяем рамки, в которых сейчас существуем. Мы можем эти рамки раздвинуть. Важно, кино это или не кино. Остальных рамок не существует. Отвоевание территорий — временное понятие. Всё должно существовать. Круто, что есть это многообразие форм. Это как планета, которая населена разными видами жизни, от инфузорий до птиц, насекомых, вирусов и так далее. Все вроде бы раздельно, но на самом деле все существуют только вместе. Мы взаимосвязаны друг с другом. Точно так же в кино. Это единое энергетическое пространство.


Сергей Качкин: Я, безусловно, понимаю, о чем ты говоришь. Но я немножко о другом. Я о пространстве, которое документальное кино занимает в жизни обычного зрителя. Никто не знает вообще о таких понятиях, как «игровое» и «неигровое». Я говорю о том, что этому самому виду необходимо больше света, больше внимания. Он его заслуживает.


Ирина Шаталова: Согласна с Сережей. Энергообмен внутри индустрии — это одно. Игровики подпитываются неигровым кино, документалисты уходят в игровое и наоборот, это невидимые обывателям процессы, которые всегда были и будут. Но уже невозможно подчас выносить эту игру бездарных актеров в десятках глупых нелогичных и безжизненных постановочных фильмах, которые лезут отовсюду. Эволюция киноиндустрии парадоксальным образом довела их, бедных, до деградации. И поэтому важно, чтобы док отвоевывал себе территорию, всё правильно.

#документальное #ММКФ #кинофестиваль #ПроектДОКер #ДжанфранкоРози #ВойцехСтаронь #ТомасБальмес #ТомФассарт #Семейноедело

ПОПУЛЯРНЫЕ РАЗГОВОРЫ
НОВЫЕ РАЗГОВОРЫ
АРХИВЫ
КЛЮЧИ
Тегов пока нет.

© ООО ПРОЕКТ ДОКЕР 2011-2018